Я с детства избегал полётов и падений,
Притягивался к твёрдому чем мог.
Преодолевать земное притяженье —
Да упаси, помилуй меня бог!
Всё ж, проклиная глупого Икара,
Однажды сел в железный самолёт.
Хотелось жить. Я был не очень старым,
Но ног не чувствовал. Струился хладный пот.
Судьбой ниспосланная мне соседка
Внушительный имела вес и вид.
Я с радостью вздохнул грудною клеткой:
«С ней самолёт уж точно не взлетит».
Она была огромна, как планета,
И даже в чём-то бледно-голубом.
И то ли от размера, то ль от цвета
В её холмы я ткнулся мокрым лбом.
Меня пытались оторвать — я не сдавался,
Всё талию искал. Но нет, не смог.
И до конца полёта прижимался,
Дрожа, как перепуганный сурок.
Но к удивлению, она не возражала.
Я чувствовал, тяжёлая рука
Меня, как сына, к телу прижимала,
Пока пропеллер резал облака.
С того момента мы не разлучались.
Иного притяженья благодать
Я испытал. Как путы оборвались.
С ней не боюсь теперь ни падать, ни взлетать.
Притягивался к твёрдому чем мог.
Преодолевать земное притяженье —
Да упаси, помилуй меня бог!
Всё ж, проклиная глупого Икара,
Однажды сел в железный самолёт.
Хотелось жить. Я был не очень старым,
Но ног не чувствовал. Струился хладный пот.
Судьбой ниспосланная мне соседка
Внушительный имела вес и вид.
Я с радостью вздохнул грудною клеткой:
«С ней самолёт уж точно не взлетит».
Она была огромна, как планета,
И даже в чём-то бледно-голубом.
И то ли от размера, то ль от цвета
В её холмы я ткнулся мокрым лбом.
Меня пытались оторвать — я не сдавался,
Всё талию искал. Но нет, не смог.
И до конца полёта прижимался,
Дрожа, как перепуганный сурок.
Но к удивлению, она не возражала.
Я чувствовал, тяжёлая рука
Меня, как сына, к телу прижимала,
Пока пропеллер резал облака.
С того момента мы не разлучались.
Иного притяженья благодать
Я испытал. Как путы оборвались.
С ней не боюсь теперь ни падать, ни взлетать.
